е, чем у меня,
  человеческая плоть не бывает. Но я ошибался. Я надел перчатку и рукавицу и
  отвернулся от мертвеца. В тот вечер было не до вскрытия.
   В нескольких футах от кабины пилота мы обнаружили радиста. Он
  полусидел-полулежал, видно ударившись о переднюю стенку своего закутка в
  момент аварии. Правой рукой он по-прежнему сжимал вырванную "с мясом" ручку
  передней панели рации, похоже навсегда вышедшей из строя.
   При свете фонаря я обнаружил на переборке следы крови. Склонившись над
  потерявшим сознание оператором - он еще дышал, - я снова снял перчатки и
  осторожно пощупал его затылок. Затем столь же осторожно убрал их. Меня
  охватили отчаяние и ярость. Разве я смогу оперировать пациента, у которого
  сломан шейный позвонок, да еще в таком состоянии? Даже если бы мне
  предоставили лучшую операционную в Лондоне, я не смог бы поручиться за его
  жизнь. В лучшем случае, он бы уцелел, но остался слепым: зрительный центр
  наверняка поврежден. Пульс был учащенный, слабый и не слишком ровный. Мне
  пришла в голову подленькая мысль, которой я тотчас устыдился: этого
  бедо-лагу мне вряд ли придется оперировать. Если после неизбежной встряски,
  которая ему предстоит, когда мы станем вытаскивать его из самолета и по
  жуткому холоду повезем к себе в барак, он останется жив, то произойдет чудо.
   Вряд ли несчастный когда-нибудь придет в себя. Но на всякий случай я ввел
  ему дозу морфия. Потом, поудобнее положив больного, мы закрыли его одеялом и
  двинулись