был
  невероятно вынослив. Мною же двигало чувство долга, поддерживавшее меня в
  течение долгих часов, после того как отказались повиноваться мне руки и
  ноги.
   Следом за нами брел сенатор Брустер. Он то и дело спотыкался, подчас
  падал, но всякий раз заставлял себя подняться и упорно двигался дальше. В
  эти ночные часы Хоффман Брустер перестал существовать для меня как сенатор,
  вновь превратившись в полковника-конфедерата. Но теперь это был не
  заносчивый, властный аристократ-южанин, он стал живым олицетворением эпохи
  рыцарства с ее учтивостью и доблестью, проявляемыми в минуту тяжких
  испытаний настоящими мужчинами. Не раз в продолжение бесконечной ночи
  сенатор настаивал на том, чтобы подменить кого-нибудь из нас. И он брал на
  себя ношу и шел с нею до тех пор, пока у него не подкашивались ноги.
   Несмотря на возраст, сенатор был сильным человеком. Он обладал мощной
  мускулатурой, но сердце и легкие у него были изношены. С каждым часом
  Брустер слабел, на него жалко было смотреть. Налитые кровью глаза почти
  закрывались от усталости, на посеревшем лице, словно высеченные резцом,
  появились страдальческие складки. Дышал он с трудом, с присвистом, слышным,
  несмотря на пронзительный вой ветра.
   Смоллвуд и Корадзини были уверены, что бросили нас на верную смерть. Но
  они просчитались, забыв про Балто. Вожак упряжки был спущен нами с поводка.
   Преступники не то не заметили его, не то упустили из виду. Однако Балто
  не забыл про нас. Должно