орчению, ни
  одеял, ни магнитного компаса на нартах не оказалось. Преступник ничего не
  упустил из виду. На долю секунды на смену ненависти, которая была сильнее
  даже крепнущей привязанности к Маргарите Росс и стала на время единственным
  смыслом моего существования, пришло чувство восхищения его умом и
  предусмотрительностью.
   Несколько минут спустя мы соединили обрывки постромок, привязали их
  спереди и, посадив на жесткие нарты Марию Легард, Малера и Елену, двинулись
  в путь. Тащить нарты пришлось, разумеется, самим. Но это были сущие пустяки.
   Не то, что прежде. Однако так продолжалось недолго.
   Двигаться по гладкому ровному льду глетчера Кангалак было бы легко, если
  бы не усилившийся ветер. Снежный вихрь летел вдоль поверхности ледника,
  ледяные заряды его слепили нас. Приходилось останавливаться и держаться всем
  за руки, чтобы не унесло кого ветром неведомо куда. Теодор Малер, метавшийся
  в бреду, не раз скатывался с нарт. Я велел Брустеру сесть на задок и следить
  за тем, чтобы больной не упал. Сенатор было запротестовал, но потом
  подчинился и, по-видимому, испытывал удовлетворение от своей новой роли.
   Я плохо помню, что произошло потом. Мне кажется, что я был в каком-то
  забытьи. С закрытыми глазами я продолжал брести, с трудом передвигая словно
  налитые свинцом окоченевшие ноги. После того как мы усадили Брустера на
  задок саней, помню только одно: что есть силы меня трясут за плечо.
   Очнувшись, я увидел Джекстроу.
   - Ни шагу дальше! - кричал