продолжалась секунд
  десять, не больше. На самом же деле, как мне рассказали позднее, мы дрались
  три или четыре минуты. Вполне возможно. Я был настолько хладнокровен и
  отрешен от всего, словно все это происходило не со мной.
   Хорошо помню, как меня окликнул Джекстроу. В голосе его звучала тревога.
   - Живей, доктор Мейсон! В любой момент трещина сомкнется.
   - Сейчас. Сбрось еще одну веревку. - Я показал на радио, лежавшее у моих
  ног. - Слишком дорогой ценой досталась нам эта игрушка, чтобы бросить ее.
   Спустя двадцать секунд я был наверху. В это мгновение стена льда со
  скрежетом придвинулась к нунатаку еще на дюйм или два. И тут до нас донесся
  голос Смоллвуда. Встав на четвереньки, он тупо, словно не веря своим глазам,
  смотрел, как смыкаются над стены.
   - Бросьте мне веревку. - Даже ощущая дыхание смерти, Смоллвуд по-прежнему
  владел собой. Лицо его было непроницаемо как маска. - Ради Бога, бросьте
  веревку.
   Я вспомнил о том, какой кровавый след оставил за собой преступник.
   Вспомнил об убитом командире авиалайнера, о трех летчиках, полковнике
  Гаррисоне, сенаторе Брустере, миссис Дансби-Грегг. О том, что из-за него на
  краю могилы оказались Мария Легард и старый Малер. Вспомнил, сколько раз он
  грозился убить ставшую мне дорогой девушку, до сих пор трепетавшую от ужаса.
   Затем посмотрел на Джекстроу, державшего в руке моток веревки, и прочел в
  его глазах те же чувства, которые испытывал я сам. Приблизившись к краю
  расселины, он поднял над головой туго смотанную