вучал неубедительно. - Почему бы нет? Когда мы победим вашего
  хваленого британца, эту старую перечницу, которую вследствие , самой
  чудовищной несправедливости в долгой и славной истории бокса назвали
  претендентом номер два... Когда мы уделаем этого старого обормота, из
  которого песок сыплется, то мы...
   - Успокойся, Солли, - прервал его Зейгеро. - Сделай паузу. На тысячу миль
  отсюда ты не найдешь ни одного журналиста. Побереги свои драгоценные силы
  для них.
   - Просто не хочу терять форму, малыш. Слова шли по пенсу за десяток. А у
  меня их в запасе тысячи...
   - Надо говорить: "тыщи", Солли, тыщи. Держи марку. А теперь заткнись.
   Солли так и сделал, и я обратился к особе, сидевшей возле Зейгеро:
   - Слушаю вас, мисс.
   - Миссис. Миссис Дансби-Грегг. Возможно, вам знакомо мое имя?
   - Нет, - ответил я, морща лоб. - Не припомню. Конечно, имя это было мне
  знакомо, как и ее фотография, которую я раз десять видел на страницах самых
  популярных ежедневных газет. О ней, как и о многих других светских
  бездельниках, сплетничали досужие репортеры, излюбленными персонажами
  которых были представители так называемого светского общества, развивающие
  бурную и совершенно никчемную деятельность - источник неиссякаемого интереса
  для миллионов читателей. Насколько я помню, миссис Дансби-Грегг особенно
  отличалась в области благотворительности, хотя не слитком распространялась о
  своих доходах.
   - В конце концов, это и неудивительно, - приторно улыбнулась