гом месте. Я с душевной
  болью вспомнил, что даже не удосужился проверить, была ли она в сознании в
  тот момент, когда мы ее нашли на полу.
   Напротив, в радиорубке, я почти тотчас увидел предмет, который искал,
  потому что хорошо представлял себе, где его следует искать. Тонкая
  металлическая пластинка в верхнем левом углу футляра рации была отогнута
  почти на полдюйма. Не надо было ни микроскопа, ни эксперта судебной
  медицины, чтобы понять, что обозначало темное пятнышко и волокна темно-синей
  ткани, прилипшие к углу выведенной из строя рации. Я заглянул внутрь
  футляра, но даже за те считанные секунды, какими располагал, успел
  убедиться, что оторванная передняя панель была сущим пустяком по сравнению с
  тем, что собой представляло содержимое футляра. Кто-то очень постарался,
  чтобы радиостанция превратилась в груду лома.
   Вот когда бы мне следовало пораскинуть мозгами. Однако, признаюсь, я
  этого не сделал. От стужи, царившей внутри мертвого самолета, разум мой
  словно оцепенел. Несмотря на это, я был уверен: теперь-то мне известно, что
  именно произошло. Я догадался, почему второй офицер не передал сигнала
  бедствия. Понял, почему он систематически докладывал диспетчеру о том, что
  самолет летит правильным курсом и согласно расписанию. Бедняга, у него не
  было выбора - рядом сидела стюардесса с пистолетом в руках. Наверняка у нее
  был пистолет. Что из того, что удар застиг ее врасплох!
   Пистолет! Медленно, мучительно медленно в