сознании стали
  вырисовываться элементы мозаики. Я сообразил, что пилот, сумевший так
  искусно посадить самолет в такую пургу, в отсутствие видимости, в момент
  приземления был жив. Выпрямившись, я вошел в кабину пилотов и направил луч
  фонаря на мертвого командира корабля. Как и в первый раз, я не обнаружил на
  нем ни единой царапины. Однако не то поразмыслив, не то безотчетно повинуясь
  интуиции, я приподнял полу жесткой от мороза тужурки и посередине
  позвоночника увидел черное, опаленное порохом пулевое отверстие. Хотя
  открытие это не было для меня неожиданностью, у меня от ужаса оборвалось
  сердце. Во рту пересохло, будто вот уже несколько дней меня томила жажда.
   Я поправил тужурку и побрел в хвостовую часть самолета. Мужчина, которого
  стюардесса назвала полковником Гаррисоном, сидел, забившись в самый дальний
  угол. Сколько веков суждено ему тут коченеть?
   Пиджак его был застегнут на одну пуговицу. Расстегнув его, я обнаружил
  узкий кожаный ремешок поперек груди мертвеца. Расстегнул пуговицу на
  сорочке, затем другую. И я увидел такое же, как у пилота, отверстие,
  опаленное порохом, запачкавшим белую ткань. Это свидетельствовало о том, что
  выстрел был произведен в упор. Но в данном случае большая часть следов
  пороха находилась в верхней периферии отверстия. Выходит, стреляли сверху.
   Бессознательно, словно во сне, я наклонил убитого вперед. Однако, в
  отличие. от отверстия в груди, которое можно было принять за незначительный
  разрез