льное чувство,
  ощущение, будто время исчезало, погребенное под старой амальгамой, пока мы
  предавались наслаждениям, я принимал за любовь. Не умолчу и о том (хотя в
  такие жаркие дни ничего удивительного в этом нет), что гром неизменно
  являлся на каждое наше свидание. И разве вспыхнувшие от заоконных молний
  горящие взгляды, которые бросало на нас зеркало, не были, подобно следам
  пуль или сигнальным лампочкам на мишени ярмарочного тира, канувшими и
  воскресшими в сумраке олова головокружительными мгновениями?
   Мне по вкусу было, что ты боялась, и даже то, что ты плакала, девочка
  моя, не стану отрицать (отрицать, признавать - слова, которые я был бы рад
  ни разу в жизни не произнести, считая себя таким же неподсудным, как
  парящий в небе коршун). Да, мне приятна была твоя беспомощность. Все, что
  кажется мне покинутым и несчастным, особенно в сумерках, странно и сильно
  меня притягивает, как привлекали те выброшенные морем обломки, не достигшие
  земли, лежащие на песке, где им угрожают волны, - прежде я собирал такие
  вещицы. Но в этом влечении есть и доля нежности, я знаю, что для меня оно
  неотделимо от любви. Не в этом проявилась бессмысленная злоба, в какой я
  себя виню.
   Истинная моя вина была в том, что я отпустил тебя одну, испуганную,
  пока гром еще рокотал вдали, больше того - я сам тебя прогнал, не дав тебе
  времени успокоиться. Как я мог? Что мне стоило утешить тебя, удержать рядом
  и, если бы мне не привиделась вместо тебя эта облизанная дождем кошка, эта
  мордочка вымокшей