шей куницы, какая гадость... Безмозглым глупцом, повторяю, я
  был тогда!
   Как только ты ушла, назойливый образ зверюшки (головка с круглыми
  ушками - тела мое воображение не дорисовало) меня покинул и снова с
  прекрасного лица из-под темной челки на меня взглянули большие черные глаза
  той, кого я в безумии своем не удержал. Я метнулся в темноте к окну,
  распахнул ставни, я кричал и размахивал руками. Но только чужие, незнакомые
  люди с любопытством смотрели на меня из-за моста, стоя у двери кабака, а
  звон стаканов и пьяные крики заглушали мой голос. Цепочка людей втягивалась
  в коленчатый переулок, другая выходила оттуда, должно быть, подальше, за
  углом, скрылась и ты.
   Я вдруг почувствовал себя безмерно несчастным. Я наспех оделся во все
  черное, и рубашку надел черную, не подумав, что мой вид воскресит в памяти
  горожан ненавистное прошлое; не повязав галстука, я, словно помешанный,
  выскочил из дома.
   Темнело. Это был бедный квартал. Дрожали огоньки в витринах зеленных
  лавок по обеим сторонам улиц, до того узких, что в дождь едва можно было
  протиснуться между домами с открытым зонтиком, как бывает во сне, и два
  решительно настроенных человека могли бы там преградить путь толпе. На
  мостовой стояли лужи, медленно сползая в переполненные сточные канавы, и
  люди пробирались осторожно, но я бежал, не разбирая дороги, забрызгивая
  грязной водой и свою, и чужую одежду, и слышал, как за моей спиной
  проклинали врага народа. Мне не было дела до них, я искал мою пропавшую
  девочку.