Я долго, очень долго бродил по тесным улочкам древнего города, сетью
  пересекающихся каналов и россыпью островков, на которых он стоит,
  превращенного в лабиринт. Я поднимался и спускался по лестницам
  бесчисленных мостов, навсегда запретившим колесу (любой привязанной к нему
  машине, даже скромной тачке) доступ в город; я оскальзывался на вымытых
  дождем ступенях. Вдоль и поперек избегав два или три твоих обычных пути, я
  нигде ни разу не увидел очертаний, запечатленных в моих зрачках, словно
  волшебная картинка, которую молишь превратиться в женщину и прийти к тебе.
  Я входил в притоны (их немало в городе, на весь мир известном своими
  пьяницами) - может быть, ты захотела погубить там тело свое и душу; но,
  облачившись в мрачные одежды, я вызывал к себе ненависть и отвращение, мне
  приходилось бежать под градом насмешек и проклятий, и хорошо еще, если
  брошенный вдогонку стакан не разлетался, ударившись о деревянные ставни у
  меня над головой.
   Вся моя злоба испарилась, и в эти минуты я в бешенстве называл себя
  грубой скотиной.
   В отчаянии (смутно предчувствуя, что ты не вернулась домой), я
  отправился туда, где ты жила, позвонил в дверь печального дома, в который
  ты не позволяла приходить. Я долго ждал, и, наконец, в тесный садик, увитый
  плющом, вышли две старухи, мать и дочь. Не отпирая, из-за решетки они
  задавали мне странные вопросы. Они заговаривались, и я заподозрил, что они
  безумны; потом они меня прогнали, угрожая позвать полицейского.
   Я бесцельно блуждал по улицам.