женщиной, огненную
  искру, разгорающуюся тем ярче, чем больше оба изнурены и жалки, чем сильнее
  расстроены их нервы, чем больнее поражены они бессмысленной и мстительной
  судьбой. Именно таким я стал, поглощенный мыслями о той, кого утратил, и в
  горестном изнеможении той женщины я видел отражение собственной печали и
  бессилия, возвращенных зеркалом прекрасного лица твоего двойника, дитя мое.
  Она сказала: "Черная рубашка", но вовсе не казалось, что слова обращены к
  отверженному, каким я чувствовал себя из-за своей одежды. Голос звучал
  совсем как твой, только надломленный старостью или горем.
   На волнах с тихим плеском покачивалась темная скорлупка лодки, я даже
  не сразу разглядел в темноте ее борта, и женщина мне предложила (так, будто
  я давным-давно принял приглашение) сесть в нее и сказала, что сама со мной
  поедет. Почему-то лодочницы всегда наводят меня на мысль о смерти,
  лодочники же неизменно представляются спутниками веселья и развлечений. Не
  знаю, дано ли мне откровение, или это необъяснимая прихоть моего ума, но
  это так. "Должно быть, моя возлюбленная покинула этот мир", - подумал я; и
  смерть подстерегала меня на окраине города, приняв ее обличье, нарядившись
  в длинное прабабкино платье, в котором девочка моя еще недавно танцевала. Я
  вспомнил, как звенел среди масок твой смех, больше мне не суждено его
  услышать. "Если это смерть, - подумал я, - за мной явилась, взяв твое лицо,
  в твоей одежде, будь благословен ее приход"; не могло быть лучше встречи
  ночью, на пустынной