ой, где обрывается город.
   И без дальнейших колебаний я шагнул в лодку. Женщина проворно отвязала
  швартовы и ловко, хоть была в длинной юбке, спрыгнула ко мне. Из рубки
  вышел мужчина, тоже в черном с головы до ног, он завел мотор, потянув за
  веревку, и лодка отчалила от берега.
   Мы сидели на набитых конским волосом подушках, покрытых темным,
  вытертым и потускневшим бархатом. Из той же ткани был ковер под нашими
  ногами. Того же цвета была обшивка лодки, украшенная слезками из мелких
  гвоздиков; я невольно перевел глаза с печального узора на стеклярусную
  вышивку, отягощавшую воротник и рукава моей соседки, - то и другое
  выглядело одинаково мерзко. На носу лодки взвился на дыбы серебряный конь,
  существо невиданное в этом городе, где никогда не раздавалось его ржание,
  ни разу не простучали копыта, здесь лишь труп его попадает в дешевые мясные
  лавки, однако, отлитый в четырех экземплярах из бронзы и пышно
  позолоченный, он возвышается над входом в собор на людной площади. От
  присутствия мифического и священного животного мне легче не стало. О, нет,
  ничуть!.. Мой взор упал на другие мелочи в том же вычурном загробном вкусе.
  Я подумал - и ужас охватил меня, - что, должно быть, сел в похоронную
  лодку, вместе с кортежем направившуюся под вечер к кладбищу на острове
  стекольщиков, и что, если эта женщина с безумным взглядом, в вышитом
  слезками платье не воплощение смерти, она может оказаться лишь
  профессиональной плакальщицей. И все же она поразительно напоминала тебя,
  возлюбленное