ленное дитя мое, тебя, истрепанную годами, которые для тебя не могли
  наступить, если случилось то, чего я боялся, и тебя уже не было в живых.
   Луна еще не взошла, у меня мелькнула мысль, что больше мне не видеть
  ни ее, ни тем более солнца. В полной темноте мы стремительно летели к
  берегу по фарватеру, обозначенному светящимися буйками. Небо было исчерчено
  телефонными и телеграфными линиями, проводами высокого напряжения на
  решетчатых алюминиевых мачтах, все это призрачно мерцало в лучах белых,
  красных и зеленых огней, перемигивавшихся через лагуну. Гирлянды фонарей
  обливали снежным блеском новенькие нефтяные баки. Звезды едва виднелись.
   Я повернулся к женщине, мне внезапно захотелось открыться ей. Я
  рассказал о том, как мне было грустно и я последовал за ней, своим
  сиротливым видом напомнившей мне ненаглядную девочку, которую я обидел,
  когда она боялась грозы, мою девочку, которую я злобно прогнал из своей
  комнаты, сам не знаю почему, что за бес меня толкнул, и тщетно потом целый
  вечер искал по всему городу. Я излил ей свою тоску. И пусть она, Бога ради,
  не считает меня врагом, как считали повсюду в этот вечер. Она ответила мне
  без враждебности, но так странно, что мне пришлось приложить немало
  стараний, вслушиваясь в ее бред.
   Наконец я как будто понял, что вместе с рулевым в сумрачной одежде
  (чью спину я видел в рубке) она принадлежала к секте сторонников
  поверженной власти, и иногда по вечерам они, тоскуя по прошлому, облачались
  в старую униформу, чтобы на время