ем древнего Средиземноморья, напоминала
  о варварстве последних веков язычества. Она говорила на латыни (времен
  упадка), и ему пришлось с напряженным вниманием вслушиваться в ее слова,
  произнесенные тонким, хотя, впрочем, приятным для слуха тихим голоском,
  поражавшим своим странным инфрачеловеческим звучанием.
   - Nudae sumus egressae ex uter0 magnae matris n0strae, et nudae
  revertamur illuc4.
   О чем она говорит, кто та великанша, из чрева которой, словно пчелы из
  улья, вышли эти крошки, чтобы когда-нибудь вернуться туда такими же нагими,
  как это разгуливающее перед его глазами по мраморной доске ночного столика
  существо? Что это - бред или высокий стиль? В первый раз в своей жизни он
  проклял изысканность выражений; ему захотелось услышать простые словечки,
  школьный жаргон, которым выпаливали в него, насмехаясь, мальчишки,
  разбегавшиеся по домам после уроков.
   Его собеседница (если человек метр восемьдесят семь ростом может
  воспользоваться этим определением по отношению к особе, не доросшей и до
  пяти сантиметров) уже не умолкала. Подробно, хотя и не слишком понятно, она
  рассказала ему, что все три, она и ее сестры, из тех девушек, которых
  называют (да кто же их так называет?) "щебенками", и что почти две тысячи
  лет они провели в заточении в жеоде, куда были брошены давным-давно, в час,
  когда нет теней, под лучами (или брошены лучами?) черного солнца. Все это
  казалось совершеннейшей тарабарщиной, но болтушка говорила так убедительно
  (и так выставляла напоказ крошечное