рьме, если бы правила не предписывали им молчать. Они пели, и
  цвет их кожи менялся, становился все ярче, словно разгорались угли, и вот
  танцовщицы одна за другой вспыхнули и мгновенно сгорели.
   Три жалкие кучки пепла, словно от дотлевшего окурка, - вот и все, что
  осталось от них на мраморной доске. У Паскаля Бенена, помнившего рассказ
  старшей из сестер, мелькнула мысль: в таком виде им трудно будет вернуться
  в утробу "великой матери", если только та не окажется просто-напросто
  Природой, подобно азиатской Великой Богине, или же воплощением (женским)
  изначального Огня; однако в том и другом случае слово "uterus" - утроба,
  чрево - казалось слишком определенным и потому неуместным.
   Рассеянно и вместе с тем тщательно (эти два наречия не столь
  несовместны, как принято считать) он собрал пепел в бумажный кулек и
  высыпал его на аметистовые кристаллы, туда, где в первый раз ему явились
  пленницы камня. Он приложил половинки жеоды одну к другой и убедился, что
  ни один осколок не потерялся. Потом он, мастер на все руки, любивший
  соединять в хрупкое целое осколки зеркал и разбитые тарелки, выдавил из
  тюбика немного целлюлозной мастики (в просторечии ее называют "посудным
  клеем"), смазал края трещины и сложил половинки шара. Немного мастики
  выступило наружу, он соскреб ее ногтем, сжал покрепче, чтобы намертво
  склеить жеоду. Потом открыл окно и положил камень на подоконник.
   Ветер утих, но холод пробирал до костей. В морозном сухом воздухе
  далеко разносился звон стучавшего где-то