мотай, и слезы
  тебе не помогут, все лицо в слезах бывает, дрожит, задыхается, не знает,
  что ей еще сделать, такая безысходность, плачь не плачь. А есть такие, что
  верят, до последнего, несмотря ни на что, дурочки доверчивые, ах, как
  сладко обмануть, успокаивающе так раздвинуть ротик, а потом кааак впиться
  крючком, в самое горло, как рыбку подцепить, под жабры, и потащить, отдай,
  отдай душу свою невинную, забейся, забейся, крошка, ты уже моя, моя, моя!
   И вот, в темноте того забытого Богом парадного, за тем мусоропроводом,
  от которого больше всего воняло раскисшими картофельными очистками, я
  нащупывал у нее в глотке нетронутые нежные бородавочки, я трогал их, как
  струны, маленькие образы вещества жизни, двухполюсной магнитик, батареечку
  ее трогал, мимо проползали люди, шаркая туфлями по ступеням, с трудом
  переставляя свои кривые ноги, цепляясь за перила, неразличимые в темноте,
  гадко пахнущие духами женщины тащили наверх сумки с покупками, напрягаясь и
  сдавленно дыша, хрипя, черными тенями проползали старики, пораженные
  многочисленными болезнями, прогнившие, поросшие панцирной коростой, они
  проползали, как раки, скребя руками о стены, они рвотно кашляли, задыхаясь,
  а я в эти минуты прикасался к запретному, к прекрасному, к вечному, к тайне
  мира я прикасался, там, за мусоропроводом, лифт выл, передергивая железные
  канаты, стуча колесами, он перевозил тех, кто уже не мог идти, в его кабине
  стояли мертвые, они поднимались вверх, хотя им давно пора под землю, но они
  поднимались вверх, как всплывающие