ится, мазать рожи
  кремом подобно отвратительным обезьянам, они всползали из-под земли, они
  всползали из провалившихся могил, с дробным топотом проносились в темноте
  их мертворожденные дети, за стеной кто-то выл, заунывно, с перерывами, там
  кого-то истязали, он выл жутко, этот человек, но терпеливо, для него
  начинался обычный вечер, начиналась обычная ночь, что повторяется каждый
  день, изо дня в день, он давно привык, и выл уже не от боли, а только от
  безысходной тоски. Этот жуткий вой был для меня музыкой, как плеск
  набегающего на песок прибоя, он оттенял мой восторг, все вокруг оттеняло
  мой восторг, все вокруг было черной бумагой, на которую я клеил тем
  волшебным вечером цветные аппликации, а я что-то еще говорил, да-да, теперь
  вспоминаю, я еще и разговаривал, неслышно, непонятно самому себе, слова
  срывались с моих уст, как золотые, фольговые листья, я говорил с ней, и она
  запоминала, я гладил ее, я трогал ее батарейку, я говорил с ней, и она
  запоминала мои слова, все мои слова до единого, чтобы в точности их
  передать.