, а у нас без сильной такой бани никак нельзя,
  даже в жару, а про зиму и говорить нечего. Смотрю, она аж вся закачалась,
  бедненькая, голова, груди болтаются, ноги уже не держат, руки подгибаются, но
  все просит, однако:
  - Еще, еще хочу, милый.
  А мне не трудно, переворачиваю ее на спину, и сверху давай ее парить, а потом
  на бок - и сбоку наяриваю, а потом снизу - и вверх, и вверх, как под
  Сталинградом.
  Глотну кваску по дороге, на нее плесну пол-кружечки, чтобы дышала и не
  перегревалась, и - дальше поехали, да вдоль по Питерской, по Ямской-Тверской,
  и в дамки. Тут тебе и массаж, и сауна, и Бетховен с Моцартом, и сам товарищ
  Иван Севастьянович Бах, а напоследок - Чайковского стаканчик, без сахара, с
  сухариком.
  Тут я, естественно, вспомнил про ужин. Ужина-то не было! Изо всех сил начинаю
  стучать в стальную дверь. Вскоре приходит боцман, открывает, улыбается и
  сладостно так говорит:
  - Извините, товарищ Подвойский, ошибочка вышла, все мы сейчас исправим в
  лучшем виде! - и вручает мне снова паспорт этого Жданова.
  - Но я же Выхин.
  - Это ничего-с, тем более-с, - сгибается он в угодливой позе, у нас в порту
  даже рядом стоит корабль, называется "Маршал Выхин". Выходите, ваше
  благородие, сейчас с вами встретится наш капитан, и все это дело уладит в
  нашем корабельном ресторане в отдельном кабинете, милости просим, стол уже
  накрыт, с супругой изволите отужинать?
  "Кого он имеет в виду?" - лихорадочно соображал я. - "Может, возьму Полину?"
  -