сь снова его увидеть,
  не смеет обернуться, дабы оно не восстало перед ним в действительности:
  каждая тень принимает пугающий облик, свое собственное дыхание кажется ему
  шуршанием черного платья.
   Чувства его изранены и восприимчивы, как обнаженные нервы: лежа в
  постели, он не знает, бодрствует он или спит, а когда, наконец, сон
  овладевает им, из земли вырастает ее фигура в рубашке, будит его и кричит
  резким голосом: "Неужели ты уже спишь, Леонгард?"
   Новое, страшно жгучее чувство овладевает им, сжимает грудь, преследует
  и заставляет искать близости Сабины, хотя ему еще не ясно, чего он от нее
  хочет; она выросла и носит юбки до лодыжек и их шуршанье возбуждает его еще
  более, чем шелест платья матери.
   С отцом невозможны более никакие объяснения: глубокая ночь овладела
  его духом; с правильными промежутками слышатся ужасные стоны старца среди
  домашней травли, часами ему моют лицо уксусом, передвигают кресло то туда,
  то сюда, терзают до смерти - умирающего.
   Леонгард зарывается с головой в подушки, чтобы не слышать - лакей
  дергает его за рукав: "ради Бога, скорее, старому графу приходит конец!"
  Леонгард вскакивает, не может понять, где он, почему светит солнце и не
  наступает темная ночь, если его отец умирает; он спотыкается, шепчет
  засохшими губами, что все ему только снится и сбегает вниз в комнату
  больного; мокрые полотенца висят рядами на веревках, протянутых поперек
  комнаты, корзины заграждают путь, ветер дует в открытое окно