ю ткань - где-то в углу слышится хрипенье.
   Леонгард срывает веревки, так что мокрое белье звонко шлепается на
  пол, откидывает все в сторону, пробивается к угасающим глазам, которые,
  после падения последней преграды, смотрят па него из глубины кресла на
  колесах слепым и стеклянным взглядом, падает на колени, прижимает ко лбу
  безучастную влажную от предсмертного пота руку: он хочет воскликнуть
   "Отец!" и не может - слово внезапно исчезает из памяти: оно тут, на
  языке, но полный ужаса он забывает его в ближайшую секунду, безумный страх
  давит его, боязнь, что умирающий не придет в себя, если он не произнесет
  этого слова - мысль о том, что лишь он имеет силу на краткое мгновение
  вернуть угасающее сознание к порогу жизни; он рвет на себе волосы и бьет
  себя по лицу: тысячи слов одновременно проносятся мимо и лишь одно искомое
  его пылающим сердцем, не появляется - а хрипенье становится все слабее и
  слабее.
   Прерывается.
   Начинается вновь.
   Обрывается.
   Замолкает.
   Раскрывается рот.
   И остается открытым.
  
   "Отец!" - вскрикивает Леонгард; наконец он обрел слово, но тот, для
  кого оно звучало, более не движется.
   На лестницах начинается шум: крикливые голоса, звонкие бегущие шаги в
  коридорах, собака лает и воет. Леонгард не обращает на это внимания, он
  видит и чувствует лишь ужасающий покой на застывшем безжизненном лице; этот
  покой наполняет комнату, освещает и окутывает его. Его сердцем овладевает
  ошеломляющее