т некоторый порядок, но книги почти обратились в
  прах из-за дождевой сырости и их едва можно читать.
   Леонгард сидит целыми днями над старинными фолиантами, терпеливо
  старается разгадать полустершиеся страницы, на которых встречаются случайно
  брошенные заметки его отца; Сабина всегда должна сидеть рядом с ним. Когда
  она удаляется, им овладевает дикая тревога, даже в капеллу он не ходит
  больше без нее; они никогда не говорят друг с другом, лишь ночью, лежа
  рядом с ней, он покоряется находящему на него безумию и память его
  выплевывает в спутанных, бесконечных, торопливых фразах все извлеченное им
  за день из книг; он хорошо чувствует, почему так должен делать - все это
  лишь отчаянная борьба его мозга, который весь целиком противится, дабы не
  дать появиться в темноте ужасающему образу убитой матери, стремление звуком
  собственных слов заглушить отвратительный, грохочущий треск подъемной
  двери, снова и снова врывающийся ему в уши; Сабина слушает его с застывшей
  неподвижностью, не прерывает ни единым звуком, но он чувствует, что она не
  поднимает ничего из сказанного им, он читает в пустом взгляде ее глаз,
  устремленных постоянно на одну и ту же далекую точку, о чем она принуждена
  постоянно думать.
   Ее пальцы отвечают на пожатие его руки по прошествии долгого ряда
  минут, не вызывая в сердце ответного эха; он старается погрузить себя и ее
  в водоворот страсти, дабы вернуться к дням, предшествовавшим всему
  происшедшему, и сделать их исходной точкой