ущает на себе взгляд ее
  ужасных глаз и должен влачить в себе самом воспоминание о сцене в капелле,
  как вечно гноящуюся рану.
   Он не верит, что мертвецы могут снова появляться на земле, но
  ежедневно на себе самом и на Сабине крепко утверждается в том, что они
  продолжают жить и без телесной оболочки, еще более ужасным образом, как
  сатанинское влияние, против которого не помогают ни двери, ни задвижки, ни
  проклятия, ни молитвы. Каждый предмет в доме пробуждает в нем воспоминание
  о матери, ни одна вещь не ускользнула от ее прикосновения, которое ежечасно
  рождает в нем ее образ; складки занавесей, жилки стенных панелей, измятое
  белье, черты и пятна на плитах - все, на что он ни взглянет, складывается в
  се лицо; схожесть с ее чертами прыгает на него из зеркала, как гадюка,
  заставляет сердце его холодеть и глухо биться от страха: может случиться
  невозможное и его лицо внезапно превратится в ее - пристанет к нему, как
  страшное наследство, до конца жизни.
   Воздух полон ее удушающего таинственного присутствия; треск в половицах
  походит на шум ее шагов, ее не изгоняют ни холод, ни жара - пусть на дворе
  осень, холодный, ясный, зимний день; теплый, страстный, весенний ветер -
  все касается лишь поверхности - ее не может затронуть ни одно время года,
  никакая внешняя перемена - она беспрерывно борется за воплощение, за все
  более ясное проявление, за принятие постоянной формы.
   Леонгард чувствует давящее его, словно скала, внутреннее убеждение,
  что