пления чего-то гигантского; лучи их направлены на него.
  словно концы двух сверкающих пальцев.
   Он возвращается в комнату; огни двух свечей, стоящих на столе,
  неподвижно ждут, словно грозные вестники из потустороннего мира; их свет
  точно струится издалека - оттуда, где не могла поставить их рука смертного;
  незаметно подкрадывается определенный час, тихо, словно падающий пепел,
  двигаются стрелки часов, Леонгарду чудится крик внизу, в замке; он
  прислушивается - немая тишина.
   Он читает письма; перед ним развертывается жизнь его отца, борьба
  неукротимого духа, восстающего против всего, называющегося законом; перед
  его взором встает титан, не имеющий ничего общего с расслабленным старцем,
  каким он знал своего отца, фигура человека, готового, в случае нужды,
  шагать по трупам, громко хвалящегося тем, что он, подобно всем своим
  предкам, посвящен в рыцари подлинных тамплиеров, для которых сатана
  является творцом мира и которым одно слово "милость" кажется уже
  несмываемым позором. Там находятся листки из дневников, изображающие муки
  жаждущей души и бессилие духа, крылья которого изъедены роями мошек
  повседневности, невозможность вернуться с тропы, ведущей вниз, в темноту,
  от пропасти к пропасти, к конечному безумию, исключающей всякую попытку
  возврата.
   Красной нитью проходит всюду постоянно повторяющееся доказательство
  того, что речь идет о целом роде, который в течение ряда столетий переходит
  от преступления к преступлению - от отца к сыну