ечи заливало
  лишь плотно сжатые губы. Губы взрослого мужчины, подумал отец
  Робсон.
   Мальчик прошептал:
   - Мы дожидались тебя, сучий поп. Теперь можно начинать.
   Дети ждали. Блестели в свете свечи глаза. Отец Робсон слышал их
  хриплое дыхание, затуманившее холодные оконные стекла. Начинать?
  Начинать? Он понял, что опоздал. Мальчишка подмял их своей властью,
  заразил безумием, околдовал, и они превратились в бледные тени его
  черной ярости. Отцу Робсону захотелось закричать, громко позвать на
  помощь, звать, звать, звать, не стыдясь. Кого угодно. Господа. Но он
  боялся подать голос; он боялся, что его не услышат, боялся, что поймет,
  какая ему уготована участь, - и тогда сойдет с ума.
   Ваал наблюдал за бледным лицом человека, простертого перед
  ним на полу. Пламя вдруг вытянулось, как лезвие ножа, и высветило
  глаза, которые хищно растерзали душу священника и вырвали его
  сердце.
   В глубине комнаты, среди кроватей, что-то пошевелилось. Трое
  детей кого-то удерживали там, кого-то вырывающегося, мотающего
  головой, кого-то с огромными блестящими глазами. Женщину. На
  железной койке была распята растрепанная женщина в ночной сорочке.
  Отец Робсон стал вырываться, чтобы увидеть ее лицо, но тщетно. Его
  держали чересчур крепко. Он увидел ее раскинутые руки и ноги, хрупкие,
  белые. Пальцы беспомощно сжимали металлические прутья изголовья.
   Ваал распорядился:
   - Ричард,