затрепетал. Миссионеры
  насчитывали их до трех тысяч, но это было давно. Сейчас Нотон был
  уверен, что там, за песчаными валами, собралось более пяти тысяч
  человек.
   Узрев это великое сборище, он немедленно написал Джудит и
  доктору Вирге.
   Доктору Вирге он писал о чудовищных контрастах этой страны: с
  одной стороны, нищие и попрошайки, не дающие прохода туристам, с
  другой - буровые вышки в пустыне и шейхи в дишдашах, проносящиеся
  в сверкающих "феррари" по обсаженным пальмами проспектам. Грань
  между бедностью и богатством была здесь омерзительно четкой. Он
  написал Вирге о стечении народа в окрестности города и о по-прежнему
  безымянном мессии, добраться до которого было совершенно
  невозможно: Нотон до сих пор не вызнал даже того, кто этот человек по
  национальности. Но в пустыне его ждали. Каждый день Нотон видел,
  как паломники, стоя на коленях лицом к солнцу, крикливо сетуют на то,
  что мессия вновь не счел их достойными услышать его.
   Джудит он писал о самой стране, о ее загадочной безликости, о
  красках пустыни, о золотом мерцании полуденного марева и о густых,
  черных тенях, выползающих на закате.
   Однако кое-что он утаил. Его тревожило то, скольким случаям
  насилия он стал свидетелем за те две недели, что минули с момента его
  приезда; казалось, страна бурлит от растущей ненависти. В воздухе
  пахло порохом. Эта земля воевала сама с собой.
   Нотон сознавал,