ал, что здешняя атмосфера сказывается и на нем.
  Общее безразличие к бедности и насильственной смерти медленно, но
  верно ожесточало его сердце. В другое время он непременно потребовал
  бы, чтобы таксист остановился и вызвал "скорую помощь" к раненому,
  мимо которого они проехали. Теперь же он с недоумением обнаружил,
  что ему решительно все равно - и ничуть не стыдно за свое равнодушие.
  Да, происшедшее потрясло его, как потряс бы его любой другой акт
  грубого насилия, но он трезво и рассудительно объяснил себе, что ничем
  не может помочь, и на этом успокоился. Эта земля порождает насилие,
  сказал он себе. В этой суровой стране, столь не похожей на Америку, он
  чувствовал себя подлинным пришельцем с другой планеты, чужим,
  одиноким. Возможно, аборигены жили в нищете и погибали от пули или
  ножа потому, что так им было назначено судьбой; распорядиться иначе
  означало бы нарушать гармонию миропорядка, посеять хаос,
  распространяющийся как круги по воде. Люди здесь умирали оттого, что
  становились помехой. Насилие, взлелеянное их образом жизни,
  воцарялось над всем, жгучее, как здешнее раскаленное солнце.
   Ряды лачуг остались позади, и теперь такси катило по гладкой
  безлюдной дороге, прорезавшей плоское пространство пустыни, над
  которым дрожал горячий воздух. Страна спешно строилась. На
  горизонте вставали мрачные силуэты нефтяных вышек. Скоростные
  автострады рассекали