али пустыню только для того, чтобы сгинуть под
  слоем песка вдали от своих истоков. Многие дороги не вели никуда и
  лишь бесконечно кружили и петляли, словно кто-то строил их от нечего
  делать, чтобы скоротать время, а потом, наскучив этой забавой, бросил
  ее на середине.
   Впереди среди барханов, подвижных, точно драконьи хвосты,
  расположился лагерь. Нотон каждый день приезжал сюда и ходил с
  диктофоном на плече среди шатров из козьих шкур и жестяных
  шалашей; он осторожно ступал по утоптанному загаженному песку и
  время от времени останавливался и заговаривал с бедуинами и
  кувейтцами, которые, подозрительно оглядев его, неизменно
  поворачивались к нему спиной. По лагерю рыскали стаи воющих,
  дерущихся из-за объедков собак, темными тучами роились мухи,
  тысячами слетевшиеся сюда вслед за паломниками из разных частей
  страны пировать на гниющих язвах и болячках. Больные,
  приковылявшие сюда из окрестных деревень, держались особняком;
  Нотон видел, как их били и пинали, когда они клянчили еду.
   В лагере, как и в городе, существовала четкая граница. По одну ее
  сторону ночевали в простых палатках или прямо на песке бедняки, по
  другую высились узорчатые просторные шатры богатых шейхов, где
  было все: дорогие ковры, слуги с опахалами, отгонявшие мух, и слуги с
  ружьями, отгонявшие нищих и бродяг. Для состоятельного человека
  пересечь эту невидимую границу было равносильно