австречу ряды хибарок.
   За два дня лагерь изменился к худшему. Хижины лепились
  вплотную друг к другу, словно в пустыне вдруг возникли трущобы. От
  крыши к крыше были протянуты веревки с сохнущим тряпьем. На такси,
  медленно ехавшее по лабиринту сооруженных на скорую руку жилищ,
  коршунами налетели попрошайки; они ухмылялись, показывая
  щербатые зубы, а когда машина проезжала мимо, выкрикивали ей вслед
  непристойности. По земле в пыли катались двое нищих; они дрались, а
  орущая от восторга толпа передавала из рук в руки деньги. Шофер
  Нотона нажал на клаксон, такси вильнуло в сторону. По кварталу
  больных, швыряя камнями или песком в тех, кто не мог подняться,
  носились голые ребятишки. Повсюду толклись оборванцы. Люди
  походили на взбесившихся зверей с пеной на морде; Нотон увидел, как
  человек с ножом нагнал какую-то женщину, и та с воплем упала на
  колени, умоляя о пощаде. Нотону хотелось обрушиться на этих людей,
  бесследно стереть с лица земли, словно он был их Творцом.
   Машина замедлила ход: кучка бродяг замолотила по капоту.
  Водитель крикнул: "Убирайтесь, а то задавлю!"
   Нотон потянулся, чтобы, несмотря на жару, поднять окно. Кто-то
  схватил его за руку и легонько сжал ее. Он поднял голову и встретился с
  умоляющим взглядом темных глаз молоденькой девушки лет
  пятнадцати-шестнадцати, прижавшейся к дверце автомобиля.
   Она тихо, устало проговорила:
   - Пожалуйста