инем костюме и пошел к лежавшей на земле фигуре. Нотон заметил, что
  он заметно хромает, словно с его бедром что-то было не в порядке.
   Мусаллим похлопал Нотона по руке:
   - Все будет хорошо. Вы теперь среди друзей.
   Лимузин с ревом помчался сквозь лабиринт сверкающих стен и
  истощенных, чахлых, изнуренных болезнями тел. Нотон повернулся на
  сиденье, вдруг окончательно обессилев: ему показалось (он был почти
  уверен в этом) что он увидел, как оборванцы вновь подбираются к
  Каспару - крадучись, медленно, крепко зажав в кулаках новые камни.
   А мужчина в темно-синем костюме спокойно наблюдает за этим.
  
  
  13
  
   - Прошу, - сказал Мусаллим, снимая с подноса, который держал
  слуга в белой форме, две серебряные чашечки величиной с наперсток. -
  Чай освежит вас. Я знаю, иностранцы с трудом переносят нашу жару.
  Что до меня, я родился в пустыне.
   Нотон взял предложенную ему чашечку и пригубил. Чай был
  черный, очень крепкий, с привкусом гвоздики. Они сидели в
  великолепном, расшитом золотом шатре Мусаллима на краю лагеря.
  Песок устилали дорогие ало-золотистые ковры. Мусаллим сидел за
  широким резным бюро, а Нотон расположился в одном из двух
  полотняных шезлонгов под благословенной сенью шатра.
   - Отличный чай, - похвалил Нотон.
   - Когда-нибудь вся пустыня станет моей, - сказал Мусаллим. - Я
  уже режу ее, точно искусный хирург. Водопроводы, газопроводы... я
  протянул