ере
  громко, гулко заговорил колокол; он звонил и звонил, звонил и звонил,
  пока к его голосу не присоединился стон сперва одного человека, потом
  дюжины, потом сотни и наконец весь лагерь не наполнился звуком.
   - Он идет! - сказал Мусаллим дрожащим от волнения голосом. -
  ~Он идет!~
  
  
  14
  
   День удерживала при жизни тонкая красная нить, прочертившая
  горизонт. Выше чернело беззвездное небо - словно опустили
  светомаскировку.
   По всему лагерю горели костры: огни города, прилепившегося на
  краю пустынной ничейной земли. С мерными ударами колокола шум
  толпы - вопли, причитания, проклятия - внезапно пошел на убыль и
  наконец затих. Слышался лишь лай собак.
   И тогда на глазах у похолодевшего Нотона, замершего у входа в
  шатер Мусаллима, из продымленного лагеря хлынула людская масса.
  Отбросив всякое достоинство, эти люди в грязном тряпье, а кто и
  нагишом (и таких было немало), мчались к овальному шатру, как
  взбесившаяся стая, огрызаясь и рыча друг на друга, снова и снова
  выкрикивая ~имя~, визжа, что-то выпрашивая, о чем-то униженно
  умоляя, а среди шатров, как пустынный смерч, гуляло облако поднятого
  ими песка. Многие гибли под ногами толпы; стоило упасть одному, и о
  него спотыкалось два десятка других, начиналась страшная куча мала,
  хрустели кости, мелькали руки, ноги, головы: каждый отчаянно рвался
  поскорее выбраться и захватить местечко внутри огромного