ровными краями.
  Если он успеет добежать до нее, лендроверу придется затормозить,
  чтобы не перевернуться. Но насколько глубок провал? Это никак нельзя
  было определить. Вирга мог пролететь десять футов и упасть в мягкий
  песок, а мог приземлиться на острые как бритва камни в двадцати пяти
  футах от края обрыва. Сейчас некогда было раздумывать, что лучше -
  смерть от пули или смерть в свободном падении. Лендровер ревел за
  самой спиной профессора; пуля просвистела мимо его левого уха. Вирга
  сделал глубокий вдох и прыгнул с обрыва в пустоту.
   Падение оказалось таким долгим, что, несмотря на кляп, Вирга
  пронзительно вскрикнул. Наконец, весь исцарапавшись о выступы скалы
  и кусты, профессор упал на усеянный камнями песок и, до крови обдирая
  локти и колени, откатился под прикрытие стены провала. Здоровой
  рукой он вырвал кляп изо рта и, тяжело дыша, прислушался, не грянет
  ли новый выстрел.
   В десятке футов над его головой по противоположной стене
  расселины скользнул свет: фары лендровера. Две темные фигуры
  заглянули в расселину. Вирга распластался по стене обрыва,
  испугавшись, что громкий стук сердца выдаст его, и постарался
  выровнять прерывистое дыхание. Прошло несколько бесконечно долгих
  минут, и Вирга увидел, как свет переместился на десяток ярдов дальше.
   Вирга встрепенулся. Может быть, они окончательно потеряли его.
  Может быть, они решили, что он идет по дну