исшего на горизонте,
  двинулся вперед.
   Солнце взбиралось все выше. К зною добавилось новое
  испытание - насекомые. Они впивались в незащищенные участки кожи.
  Они роились над головой Вирги, а когда он пригибался, пытаясь
  увернуться, спускались следом. Они лезли в глаза, набивались в ноздри,
  разбивались о его лицо. Вирга шел по плоской каменистой земле, шел по
  барханам, по колено утопая в песке, а солнце висело в небе -
  неподвижное воспаленное око, разверстый окровавленный рот.
   Мысли Вирги лихорадочно кипели. Ноги сводила судорога, он без
  конца спотыкался, и тогда приходилось садиться на песок и здоровой
  рукой разминать мышцы до тех пор, пока не появлялась возможность
  идти дальше. Вскоре Вирга обнаружил, что, одурманенный жарой, убрел
  в сторону от следа протекторов. Стряхнув дремоту, он всмотрелся в
  горизонт, надеясь увидеть телефонную линию или буровые вышки, но
  ничто не нарушало запустения. Губы профессора потрескались на
  невыносимом полуденном солнце, мысль о прохладной воде сводила с
  ума, но прогнать ее было очень трудно. Он уже не чувствовал ни боли,
  ни страха, его занимало только одно - голубое мерцание реки,
  привидевшейся ему далеко-далеко впереди.
   Он вспомнил, как стоял на палубе "Чарльза": Кэтрин - ее
  обветренные щеки горели, темные волосы разлетались - цеплялась за его
  руку, над ними хлопал парус, и Вирга вдыхал чудесную речную свежесть,