дя на далекие прекрасные берега. Сейчас, за тысячи миль от этой
  реки, он удивился, почему не набрал тогда пригоршню воды и не поднес
  ее к губам, бережно... вот так.
   Он открыл глаза, покачнулся и выплюнул песок.
   Кэтрин, сказал он, закрывая глаза, чтобы не видеть солнца.
  Кэтрин. Мир вращался вокруг ее лица, центра вселенной. У него на
  глазах Кэтрин превратилась из ирландской девчонки-сорванца в
  очаровательную изящную женщину. Он вспомнил, какие выразительные
  были у нее руки. Они не знали покоя, порхали, точно белые бабочки, и
  он не мог отвести глаз от этого представления. Кэтрин говорила, что
  этот постоянный монолог ткущих что-то невидимое пальцев, - их
  фамильная черта, переходившая из поколения в поколение по линии ее
  матери. Кэтрин была прекрасна. И память о ней была прекрасна. Кэтрин
  была энергия и жизнь, красота и надежда.
   Вирга вспомнил, как она радовалась, поняв, что беременна. Когда
  после двух выкидышей к жене впервые закралась мысль, что ей не
  суждено иметь детей, она ничем не выдала своих чувств. Может быть,
  шептала она ему, когда они лежали в постели, слушая, как трещат дрова
  в камине и дождь выстукивает на окнах свою негромкую мелодию,
  может быть, ее предназначение не в детях.
   - Как ты можешь судить об этом? - спросил он тогда.
   - Не знаю. Просто чувствую, вот и все.
   - Миссис Вирга, - проговорил он с шутливой угрозой, -
  берегитесь.