еле
  плелись, и Мигатук щелкал кнутом над головами упряжки лишь для
  того, чтобы на несколько градусов изменить курс. На широкие нарты с
  металлическими полозьями было навалено столько припасов, что
  хватило бы переждать любую пургу. Там лежали запасные унты и парки,
  торбаса из тюленьей кожи на собачьем меху и палатка, сшитая из шкур
  белого медведя, которую можно было поставить, вбив в лед железные
  колышки. Еще к саням был накрепко привязан длинный, завернутый в
  полотно ящик, который привез с собой Майкл. Ящик был такой
  тяжелый, что они втроем с трудом взгромоздили его на нарты; Мигатук
  громко выражал свое недовольство тем, что его собакам придется
  тащить такой груз, но Майкл ни словом не обмолвился относительно
  содержимого свертка.
   Впереди была сплошная чернота, словно они не то ползли, не то
  падали в исполинскую нору. Даже лед казался черным. Мигатук
  предупредил их, что, если им вдруг покажется, что щеки или нос теряют
  чувствительность, следует энергично растирать онемевшие места, ибо
  это, сказал он, первый признак обморожения. После появятся белые
  язвочки. Поэтому после каждого порыва яростного ветра Вирга робко
  ощупывал лицо, страшась того, что может обнаружить.
   В Аватике пузатые эскимоски с сильными руками, подгоняя по
  чужакам дохи, хихикали и обменивались ехидными замечаниями в их
  адрес. Вирге и Майклу выдали теплое белье и теплые брюки, которые,