впрочем, сильно уступали штанам из шкуры белого медведя, в которых
  гордо щеголяли эскимосы. Потом, усевшись рядом с Мигатуком - он
  старательно чистил ружье, поясняя, что во льдах ружейное масло
  замерзнет в два счета, - они узнали, что же от них требуется. Мигатук
  прямо заявил: не разговаривать без нужды, не сходить с санной колеи и
  ни при каких обстоятельствах не приближаться к собакам. Майкл
  согласился, и, загрузив вместе с несколькими эскимосами нарты, они
  крепко уснули у огня в доме Лара.
   Наутро (хотя, если бы Лар не сказал Вирге, что это утро, сам
  профессор ни за что не догадался бы об этом) усилившийся за ночь ветер
  швырял хлопья снега в окна. Подкрепившись чаем, Вирга и Майкл
  вышли на мороз и увидели, что Мигатук с сыном распутывают
  постромки, собираясь запрягать собак. Мигатук крикнул: "Гама! Гама!",
  упряжка рванула с места, махнул на прощанье Лар, и вот уже теплые
  огни поселка затерялись на бескрайней равнине.
   Холод стоял страшный, но все же не такой, как ожидал Вирга.
  Морозный ветер не мог проникнуть под теплые брюки и парку. Ступни и
  кисти рук не мерзли благодаря перчаткам и торбасам, предоставленным
  Мигатуком. Оставалось открытым только лицо, и Вирга чувствовал, как
  у него индевеют брови и щетина на подбородке.
   Майкл, который шел рядом, на шаг впереди профессора, казалось,
  вовсе не замечал холода.
   Время шло. Вирге вдруг стало казаться,