ога и проводил их внимательным взглядом.
   Внутри потрескивала маленькая печка, наполняя хижину теплом.
  Две керосиновые лампы излучали тусклый желтый свет. В углу стояла
  раскладушка, покрытая шкурами белого медведя. На грязном полу этой
  единственной комнаты виднелись пятна крови. По обитым медвежьими
  шкурами стенам были развешаны вырезанные из журналов картинки с
  изображением смазливых девиц. Обнаженные, они беспечно возлежали
  на кроватях, диванах и солнечных пляжах.
   - Эх! - вдруг рявкнул шаман. - Хорошие у меня подружки, а?
   Вирга повернулся к нему.
   Шаман снимал свою огромную, выпачканную кровью шубу.
  Громоздкий, широкоплечий, он и сам напоминал медведя. Ростом он не
  уступал Майклу и головой почти доставал до потолка. Длинные,
  нечесаные черные волосы, черная борода, заиндевевшая вокруг рта;
  густая синева глаз, лицо, на котором оставили свой след стихии. На лбу
  и вокруг глаз морщины. Вирга заметил небольшие шрамы-оспины,
  оставшиеся, вероятно, на месте отмороженных участков кожи, которые
  шаман срезал сам. Глаза шамана смотрели с прищуром, приобретенным
  за годы, проведенные в краю, где солнце, не заходя по полгода,
  ослепительно сверкает, отражаясь от зеленовато-голубого льда. Смуглая
  кожа и высокие скулы говорили о том, что в жилах этого человека течет
  толика эскимосской крови. Вирге вдруг подумалось, что шаман говорил
  с легким русским акцентом, хотя