вать с женой и обращался к ней только в случае
  необходимости, а Мэри Кейт научилась поворачиваться к нему спиной в
  постели.
   За те три месяца, в которые квартира постепенно заполнилась
  резиновыми игрушками и пеленками и пропахла молоком и чем-то
  кислым, у Джо вошло в привычку уходить из дома и подолгу бродить по
  городу. Нередко он возвращался, когда Мэри Кейт уже спала.
  Разбуженная стуком входной двери, она слышала, как он заходит, часто -
  пьяный, бормоча себе под нос что-то, чего она не могла разобрать.
  Подонок, думала она. Пьяный подонок. И, не глядя на него, резко
  бросала: "Сперва разденься, потом ложись".
   Спал Джо все хуже, метался, вскрикивал во сне. Тогда Мэри Кейт
  слышала, как он встает, пьет в ванной воду и, как ни странно, гремит
  дверной цепочкой, проверяя, надежно ли закрыта входная дверь. Но она
  лежала тихо как мышка, притворяясь спящей, а когда Джо возвращался в
  постель, засыпала, точно зная, что муж еще долго будет лежать в
  темноте с открытыми глазами, неподвижно глядя ей в спину.
   Не раз Мэри Кейт просыпалась и видела его силуэт на фоне
  освещенного квадрата окна: он стоял над кроваткой, вглядываясь в
  спящего малыша, стоял очень прямо, сжимая кулаки так, что белели
  суставы пальцев, и буравил взглядом неподвижную фигурку в белой
  пижамке. Утром оказывалось, что Джеффри проснулся раньше ее и
  крепко держится за прутья кроватки, словно хочет