шно следили за матерью, словно поддразнивали:
  ну-ну, смотри-смотри. Тонкие пальчики двигались не по-младенчески
  неловко, а по-взрослому уверенно.
   - Джеффри, - шепнула Мэри.
   Ребенок оторвался от кубиков и медленно поднял голову.
   Мэри Кейт невольно потупилась. Под пристальным взглядом
  черных глаз сына у нее перехватило дыхание и закружилась голова,
  словно она глотнула спиртного. Они были неподвижные, будто
  нарисованные.
   Мэри Кейт протянула руку, чтобы пригладить его спутанные
  черные волосы.
   - Мой Джеффри.
   Джеффри размахнулся и развалил башню из кубиков. Они
  разлетелись по всей комнате, и один ударил Мэри по губам. Она
  испуганно вскрикнула.
   Джеффри подался вперед, его глаза расширились от восторга, и
  Мэри Кейт пробрала дрожь. Она взяла сына за руку и шлепнула,
  приговаривая: "Бяка! Бяка!" - но Джеффри не обратил на это никакого
  внимания. Он коснулся свободной рукой губ матери. На пальцах
  осталась капелька крови.
   Испуганная и зачарованная черным немигающим взглядом
  ребенка, Мэри Кейт смотрела, как он подносит пальцы ко рту, как
  высовывает язык и слизывает алую каплю, как глаза его коротко
  вспыхивают, точно далекий маяк в ночи. Очнувшись, она сказала: "Бяка,
  нельзя!" - и хотела опять шлепнуть сынишку по руке, но он повернулся к
  ней спиной и принялся собирать кубики.
   Пришла осень, за ней зима. За стенами дни напролет противно
  свистел ветер.