В сточных канавах шуршали листья. Крышки помойных
  баков покрылись снегом и льдом. Этой угрюмой, унылой зимой Мэри
  Кейт все больше отдалялась от Джо. Он словно бы сдался; теперь он
  совсем не пытался общаться с ней. Он давным-давно забыл, что когда-то
  она делила с ним ложе, и Мэри Кейт понимала, что рано или поздно,
  отправившись однажды вечером на очередную "прогулку", Джо не
  вернется домой. Он и сейчас уже порой пропадал на сутки, а когда она,
  вынужденная выгораживать блудного мужа перед диспетчером,
  обрушивалась на него, попросту поворачивался на каблуках и вновь
  исчезал за дверью. Наконец он возвращался - грязный, небритый,
  провонявший пивом и потом - и спотыкаясь вваливался в дом, бормоча
  что-то в адрес ребенка. "Дурак, - говорила она. - Жалкий дурень".
   И вот однажды вечером, меньше чем за неделю до первого дня
  рождения Джеффри, Мэри Кейт оставила мальчика с Джо и спустилась
  за чем-то в магазин, а вернувшись, увидела, что муж невозмутимо
  раздевает малыша над ванной с кипятком. Мальчик цеплялся ручонками
  за отцовские плечи, глаза-щелочки хитро поблескивали. На небритом
  лице Джо краснели царапины. На желтом кафельном полу блестела
  разбитая бутылка.
   Мэри выронила кошелку. Зазвенело стекло.
   - Ты что же это делаешь, а?! - крикнула она, когда Джо поднял
  вырывающегося ребенка над ванной. Он оглянулся, глаза были мутные,
  испуганные. Мэри выхватила