ушный, как в парной. Мэри пошла к
  остановке своего автобуса в трех кварталах от гриль-бара, стараясь
  покрепче прижимать сумочку к боку, чтобы ее не смогли выхватить
  ночные воришки.
   Одно время она собиралась пойти на курсы секретарей; они с Джо
  вполне могли прокормиться и, может, даже немного поднакопить. Но
  потом Джо забросил учебу, и начавшаяся у него вслед за этим депрессия
  захватила и Мэри. Они теперь походили на уцелевших в
  кораблекрушении, чей спасательный плот дал течь: слишком слабые,
  чтобы жить, слишком испуганные, чтобы умереть, бесконечно плывущие
  по течению. Это следовало изменить. Так дальше нельзя.
   Вдобавок Мэри поймала себя на том, что не уверена, любит ли
  мужа по-прежнему. Ей никогда не объясняли, что должна чувствовать
  женщина в подобной ситуации. Отец ее - он работал механиком в гараже
  в Нью-Джерси, руки у него вечно были в смазке - был человеком строгих
  правил и консерватором по натуре, а мать, болтушка, страстно
  обожающая лото, даже после захода солнца ходила в темных очках,
  словно надеялась, что ее вдруг найдут и введут в мир Кино помощники
  режиссера, роющиеся в поисках талантов среди уцененных товаров во
  второсортных супермаркетах.
   Конечно, Джо по-прежнему привлекал ее как мужчина. Но
  любовь? Любовь? Страстное, волнующее погружение в душу другого
  человека? Мэри затруднялась выразить свои чувства словами, а если бы
  попросила