у окна, отвлечь ребенка. Отец был непреклонен и от помощи от-
  казывался:
   - Пусть поорет, все равно по его не будет, и уговаривать его нечего.
   Взбудораженный вагон между тем переживал случившееся: кто осуждал от-
  ца, кто продолжал утешать крикуна, кто советовал "наддать этому сорванцу
  как следует, чтобы знал на будущее", а одна пожилая женщина достала из
  сумочки валидол:
   - Не могу я детского крика слышать, мне плохо делается...
   Отец продолжал "воспитывать" сына еще минут пятнадцать, до самой
  Москвы, и на руки взял его, уже осипшего и изнемогшего, только когда вы-
  ходил из вагона.
   Мы взглянули друг на друга: жалко, мол, и отца и сына.
   - А знаешь, кого он мне напомнил? - спросила я. - Ты только не оби-
  жайся - нас с тобой.
   - Ну знаешь! У нас так ребята в вагонах ни разу не орали!
   - В вагонах - да, а дома?
   И мы вспомнили давнюю историю, которую описали в своей первой книжеч-
  ке "Правы ли мы?", историю о том, как мы учили сына быть аккуратным и не
  дали ему чаю после того, как он опрокинул свою чашку. Больше часа про-
  должалось "сражение" между нами и двухлетним карапузом, окончившееся,
  разумеется, нашей победой, о чем мы с удовлетворением и написали так:
  "...когда за обедом и на следующий день мы видим, как Алеша предусмотри-
  тельно отодвигает от края стола стакан ...всякие сомнения пропадают: на-
  до делать так, как мы делаем".
   Мы тогда не замечали несоизмеримости этой победы с ценой, которая бы-
  ла