сь к стене, и время от времени произносил как можно
  спокойнее и тверже (доставалось ему это нелегко):
  
  - Кричишь? Ну кричи, кричи, а мы послушаем.
  
  Стоявшие рядом пассажиры, в особенности, конечно, женщины, пытались унять
  малыша, заговаривали с ним, показывали что-то, многие предлагали отцу сесть у
  окна, отвлечь ребенка. Отец был непреклонен и от помощи отказывался:
  
  - Пусть поорет, все равно по его не будет, и уговаривать его нечего.
  
  Взбудораженный вагон между тем переживал случившееся: кто осуждал отца, кто
  продолжал утешать крикуна, кто советовал "наддать этому сорванцу как следует,
  чтобы знал на будущее", а одна пожилая женщина достала из сумочки валидол:
  
  - Не могу я детского крика слышать, мне плохо делается...
  
  Отец продолжал "воспитывать" сына еще минут пятнадцать, до самой Москвы, и на
  руки взял его, уже осипшего и изнемогшего, только когда выходил из вагона.
  
  Мы взглянули друг на друга: жалко, мол, и отца и сына.
  
  - А знаешь, кого он мне напомнил? - спросила я. - Ты только не обижайся - нас
  с тобой.
  
  - Ну знаешь! У нас так ребята в вагонах ни разу не орали!
  
  - В вагонах - да, а дома?
  
  И мы вспомнили давнюю историю, которую описали в своей первой книжечке "Правы
  ли мы?", историю о том, как мы учили сына быть аккуратным и не дали ему чаю
  после того, как он опрокинул свою чашку. Больше часа продолжалось "сражение"
  между нами и двухлетним карапузом, окончившееся, разумеется, нашей победой,