глаз. На щеке у него был шрам. Лицо - как
  простыня. Патэн, решил я. Он там был, он узнал меня. Стояла зима, но я не
  сомневался: снять с него пальто и закатать рукав сорочки - обнаружится
  лагерный номер. Наконец движение возобновилось. Я оторвался от "симки".
  Еще десять минут, и я бы не выдержал, я бы вытащил его из машины и начал
  бить... есть номер, нет номера - все равно. Я бы начал бить его за то, что
  он так смотрел на меня... Вскоре я уехал из Германии. Навсегда.
   - Вовремя смылись, - заметил Тодд.
   - В других местах было не лучше. Рим... Гавана... Мехико... Только
  здесь я выкинул все это из головы. Хожу в кино. Решаю шарады. По вечерам
  читаю романы, все больше дрянные, или смотрю телевизор. И тяну виски, пока
  не начинает клонить в сон. Ничего такого мне больше не снится. Если ловлю
  на себе чей-то взгляд на рынке, в библиотеке, у табачного киоска, - то
  только потому, что я кому-то напомнил его дедушку... или старого
  учителя... или бывшего соседа. А то, что было в Патэне, это было не со
  мной. С другим человеком.
   - Вот и отлично! - подытожил Тодд. - Про все про это вы мне и
  расскажете.
   - Ты, мальчик, не понял. Я не хочу об этом говорить.
   - Никуда не денетесь. Иначе все узнают, кто вы такой.
   Дюссандер, без кровинки в лице, внимательно посмотрел на Толда.
   - Я чувствовал, - произнес он после паузы, - я чувствовал, что
  кончится вымогательством.
  
   Август 1974