замахнулся кулаком. Тодд стоял не
  шелохнувшись, глаза блестели.
   - А ну, - сказал он, - попробуйте ударьте. Только пальцем троньте.
   Дюссандер опустил кулак. Губы у него подергивались.
   - Исчадие ада, - пробормотал он.
   - Надевайте, - сказал Тодд.
   Дюссандер взялся за пояс халата... и остановился. Он смотрел на Тодда
  рабски, с мольбой.
   - Ну пожалуйста. В мои годы. Мне трудно.
   Тодд покачал головой - медленно, но твердо. В глазах все тот же
  блеск. Ему нравилось, когда Дюссандер молил о пощаде. Вот так же, наверно,
  когда-то молили о пощаде его самого. В Патэне.
   Халат Дюссандера упал на пол, он стоял перед ним в одних трусах и
  тапочках. Впалая грудь, небольшой животик. Костлявые стариковские руки.
  Ничего, подумал Тодд, в форме все будет иначе.
   Дюссандер начал облачаться.
   Через десять минут он был одет. Хотя плечи висели и фуражка сидела
  кривовато, но зато эмблема - мертвая голова - безусловно смотрелась. Во
  всем облике Дюссандера появилось этакое мрачное достоинство... по крайней
  мере в глазах мальчика. Впервые он выглядел так, как, по мнению Тодда он
  должен был выглядеть. Да, постаревший. Да, потрепанный жизнью. Но снова в
  форме. Не старпер, коротающий свой век перед "ящиком", обросшим пылью, с
  допотопными рожками, обмотанными фольгой, - нет, настоящий Курт Дюссандер.
  Упырь из Патэна.
   Сам Дюссандер испытывал отвращение и чувство неловкости... и еще,
  пожалуй, не сразу