ебирал. Разве так он держал выпивку в
  тридцать девятом, в Берлине, когда оказывался в увольнении, а в воздухе
  пахло лебедой, и со всех сторон звучал голос фюрера, и, казалось, отовсюду
  на тебя был устремлен этот дьявольский, повелевающий взгляд...
   МАЛЬЧИШКА... ПРОКЛЯТЫЙ МАЛЬЧИШКА!
   - Это все... - начал он и вздрогнул от звуков собственного голоса в
  пустой комнате. Вот так же вслух он разговаривал в последние недели в
  Патэне, когда мир рушился на глазах и на Востоке с каждым днем, а потом и
  с каждым часом все нарастал русский гром. В те дни разговаривать вслух
  было делом естественным. В результате стресса люди и не такое вытворяют...
   - Это все результат стресса, - произнес он вслух. Он произнес это
  по-немецки. Он не говорил по-немецки много-много лет, и сейчас родной язык
  согрел его и размягчил. Так успокаивает колыбельная в нежных сумерках.
   - Да, стресса, - повторил он. - Из-за мальчишки. Но давай начистоту.
  Не врать же самому себе в три часа ночи. Разве тебе так уж неприятно
  вспоминать прошлое? Вначале ты боялся, что мальчишка просто не может или
  не сможет сохранить это в тайне. Проговорится своему дружку, тот - своему,
  и так далее. Но если он столько молчал, будет молчать и дальше. А то
  заберут меня, и останется он без своей... живой истории. А кто я для него?
  Живая история.
   Он умолк, но мысли продолжали вертеться. Одиночество... кто бы знал,
  как он погибал от одиночества. Даже подумывал