ал о самоубийстве. Сколько
  можно быть затворником? Единственные голоса - по радио. Единственные лица
  - в забегаловке напротив. Он старый человек, и хотя он боялся умереть, еще
  больше он боялся жить, жить в полном одиночестве. У него было плохо с
  глазами - то чашку перевернет, то обо что-нибудь ударится. Он жил в
  страхе, что, если случится что-то серьезное, он не доползет до телефона. А
  если доползет и за ним приедут, какой-нибудь дотошный врач найдет изъяны в
  фальшивой истории болезни мистера Денкера, и таким образом докопаются до
  его настоящего прошлого.
   С появлением мальчишки все эти страхи как бы отступили. При нем он
  безбоязненно вспоминал былое, вспоминал до немыслимых подробностей. Имена,
  эпизоды, даже какая была погода. Он вспомнил рядового Хенрайда, который
  залег со своим ручным пулеметом в северо-восточном бастионе. У Хенрайда
  был на лбу жировик, и многие звали его Циклопом. Он вспомнил Кесселя,
  носившего при себе карточку своей девушки. Она сфотографировалась на
  тахте, голая, с закинутыми за голову руками, и Кессель, небесплатно,
  разрешал сослуживцам ее рассматривать. Он вспомнил имена врачей,
  проводивших эксперименты... Имена, имена...
   Обо всем этом он рассказывал, вероятно, так, как рассказывают старые
  люди, с той только разницей, что стариков обычно слушают вполуха,
  неохотно, а то и с откровенным раздражением, его же готовы были слушать
  часами.
   Так неужели