а
  Гавайи, и они берут меня с собой. - Он вдруг показал пальцем на конверт,
  лежавший на столе. - Знаете, что будет, если отец увидит его?
   Дюссандер покачал головой.
   - Он из меня все вытрясет. Все! Он поймет, что это все - вы! Больше
  не на кого подумать. Он меня так обработает, что я все выложу за милую
  душу. И тогда... тогда... я в дерьме. - Он уставился на Дюссандера
  ненавидящим взором. - Они начнут следить за мной. Или, еще хуже, потащат к
  врачу. А что, запросто! Но я не собираюсь сидеть в дерьме! И фиг я им
  пойду в эту долбаную летнюю школу!
   - Если не в колонию, - сказал Дюссандер. Он сказал это вполголоса.
   Тодд остановился как вкопанный. Лицо окаменело. И без того бледный,
  он стал просто белый. Казалось, он потерял дар речи.
   - Что?.. Что вы сказали?
   - Мой мальчик, - Дюссандер, похоже, сумел вооружиться терпением, -
  вот уже пять минут ты здесь рвешь и мечешь, а из-за чего? Из-за того, что
  ТЫ попал в БЕДУ. Тебя могут вывести на чистую воду. ТЕБЕ грозят
  неприятности. - Видя, с каким вниманием - наконец-то - его слушают,
  Дюссандер, собираясь с мыслями, сделал несколько глотков. - Это крайне
  опасный подход, мой мальчик. И для тебя, и для меня. Ты бы подумал, чем
  это грозит МНЕ. Сколько переживаний из-за какого-то табеля. Целая
  трагедия. Вот что такое твой табель. - Одним движением желтоватого пальца
  он сбросил конверт на пол. - А для меня это вопрос жизни.