но отмахнулся и прошаркал мимо него в своих
  шлепанцах, как бы приглашая за собой в гостиную. Тодд почувствовал, как
  кровь прихлынула к щекам. Улыбка увяла. Он последовал за стариком.
  
   И вот еще одно разочарование, которого, впрочем, следовало ожидать.
  Ни тебе писанного маслом портрета Гитлера с упавшей челкой и неотступным
  взглядом. Ни тебе боевых медалей под стеклом, ни почетного меча на стене,
  ни "люгера" или "Вальтера" ни камине (и самого-то камина, сказать по
  правде, не было). Все правильно, что он, псих, что ли, выставлять такие
  вещи на обозрение. Тодд не мог внутренне согласиться с этим резоном, и все
  же трудно было вот так сразу выкинуть из головы то, чем тебя пичкали в
  кино и по телевизору. Он стоял в гостиной одинокого старика, живущего на
  худосочную пенсию. Допотопный "ящик" с комнатной антенной - концы
  металлических рожек обмотаны фольгой для лучшего приема. На полу
  облысевший серый коврик. На стене, вместо портрета Гитлера, свидетельство
  о гражданстве, в рамке, и фотография женщины в чудной шляпке.
  
   - Моя жена, - с чувством произнес Дюссандер. - Она умерла в пятьдесят
  пятом... легкие. Не знаю, как я пережил это.
   К Тодду вернулась его улыбка. Он пересек комнату якобы затем, чтобы
  получше рассмотреть женщину на фотографии, а сам пощупал пальцами абажур
  настольной лампы.
   - Перестань! - рявкнул на него Дюссандер. Тодд даже слегка отпрянул.
   - Отлично, - сказал он с