- он даже не
  попытался запротестовать и встать, и ему было так плохо, что он почти забыл
  о письме, валявшемся где-то в недрах почты.
   Он провалялся все выходные, проводя большую часть времени в дреме, лишь
  изредка собираясь с силами, чтобы приподняться, хлебнуть бульона или отпить
  чаю, и снова затем погружаясь в дремоту.
   Часов в одиннадцать вечера в воскресенье Альберт вдруг пробудился после
  странного сна, в котором ему ясно привиделся конверт: плотный одинокий
  конверт покоился в почтовом ящике, а за ним тянулась рука - и рука эта
  принадлежала Бобу Харрингтону, вездесущему репортеру.
   - Господи! - вскричал Альберт.
   Элизабет, пока он болел, спала в другой постели и не слышала его.
   - Завтра я должен поправиться, - громко произнес он, снова опуская голову
  на подушку, и полежал еще некоторое время, раздумывая об этом.
   Но наутро лучше ему не стало. Его разбудил стук дождевых капель по окну
  спальни. Он сел, тотчас поняв, что все так же болен и немощен, и его
  охватила паника. Но он постарался ее подавить, решив сохранять хладнокровие.
   Зашла Элизабет с вопросом, что бы ему хотелось на завтрак.
   - Мне нужно позвонить, - сказал Альберт.
   - Кому ты хочешь, чтобы я позвонила, милый?
   - Нет, - отвечал Альберт твердо, - я должен позвонить сам.
   - Милый, да я с радостью...
   Альберт злился редко, но, уж когда на него находило, он становился
  невыносим.
   - Твоя радость