напряженным голубовато-зеленым взглядом, похожим на свет
  прожектора, все еще ощупывающего небо над палаткой. Билли
  показалось, что евангелист остановил на нем свой взгляд на несколько
  секунд, и по его телу пробежала дрожь.
   - Давайте помолимся, - прошептал Фальконер.
   Когда началась молитва, Рамона открыла глаза и подняла голову.
  Сначала она глянула на сына, который сидел наклонив голову и закрыв
  глаза, а затем перевела взгляд на хилого с виду мальчика, сидящего на
  другом конце палатки, которого она заметила еще до того, как начал
  говорить Арчи Кейн. Ее сердце сильно стучало. Вокруг ребенка сиял
  иссиня-черный злобный свет, пульсирующий, как больное сердце.
  Голова ребенка была наклонена, а руки сцепились в молитве. Он сидел
  между матерью и отцом, двумя тощими фигурами, одетых в жалкие
  обноски выходных платьев. Пока Рамона наблюдала за мальчиком, его
  мать обняла его за плечи и осторожно прижала к себе. Ее бледное худое
  лицо, казалось, цеплялось за последнюю соломинку надежды. На глаза у
  Рамоны навернулись слезы; маленький мальчик чах от какой-то болезни
  и скоро умрет: через неделю, день, несколько часов - у нее не было
  возможности сказать, когда это произойдет точно, однако черная аура,
  этот предвестник смерти, который она так боялась встретить в палатке,
  жадно вцепилась в него. Рамона опустила голову, задавая себе тот же
  самый вопрос, который задавала себе